будет петь холодный одинокий ветер. и осипшим криком птиц на лунном теле
                            раздвоится воздух, отравляя город,
                    и возникнут тени на моей дороге:
              вот моя надежда — полуслепый мальчик. виновато смотрит и так горько плачет. он все тянет руки, будто что-то ищет.
                                              а мои шакалы — страхи рядом рыщут

сакуре чуть больше двадцати. и она все меньше и меньше смотрит на себя в висящее в ее комнате зеркало, когда бегло собирает сумку перед следующим заданием, уделяя гораздо больше внимания количеству медицинских бинтов и антисептика, которые нужно взять с собой, а не своей внешности. она бросает в холодную гладь слегка запыленного стекла, что хранит в себе воспоминания о ней прошлой, лишь короткий и беглый взгляд, уверяясь, что ничего не забыла, а одежда не выглядит мятой. сакуре уже не шестнадцать. и она уже не ребенок. она больше не та двенадцатилетняя девочка, которая всегда старалась оставаться в первую очередь именно девочкой, а только потом уже вспоминала о том, что она еще и шиноби. где же она теперь? той девочке пришлось отойти в сторону, обрезать свои длинные волосы, — было невероятно глупо отращивать их только потому, что хотела понравиться мальчику с антрацитовыми глазами, — которые затем стали сухими и ломкими, уступая место чему-то совершенно другому. ей пришлось выбирать. быстро. решительно. навсегда. и сакура свой выбор уже сделала: содранные колени и сбитые в кровь костяшки пальцев, а также глубокие синяки под изумрудно-зелеными глазами, которые девушка замазывает кремом лишь тогда, когда они становятся особенно заметны, а окружающие ее люди начинают задавать вопросы. сакура не хочет быть самой обычной девочкой, что обсуждает с подругами парней, проблемы взросления и прочие радости жизни. и, признаться честно, она уже начинает забывать об этом вовсе, так как для сакуры все сводится к простому: ты либо девушка, либо шиноби. иначе не будет. ведь в мире подобном этому, если только приглядеться внимательнее, заметишь, что шиноби взрослеют слишком рано, а двенадцатилетние девочки перестают таковыми быть настолько быстро, что детство и первая влюбленность превращаются для них в какую-то давно уже забытую сказку. сакуре уже не шестнадцать. и это означает лишь одно — постоянное напряжение, а также спрятанная глубоко в позвонках горячая злоба, что намертво глушится лишь саморазрушением нервной системы. что еще? задушенные еще в зародыше те самые страхи, что отражаются на изумрудной радужке глаза едва заметными бликами. обескровленные губы. холодные руки. раскинувшиеся по плечам сухие и жесткие волосы. к ней уже давно пришло понимание того, что в академии почему-то молчат о слишком многом.

[indent] непозволительно.

быть шиноби — это не весело. быть шиноби — это не круто.
быть шиноби — это отсчитывать дни до своей смерти, надеясь, что она придет к тебе как можно позже, перед этим дав тебе насладиться хоть какой-то крупицей той самой жизни, которую ты сможешь удержать в своих израненных и окровавленных ладонях. как много ты успеешь прочувствовать до того, как твоя линия жизни будет кем-то или чем-то уничтожена? что ты успеешь сделать? кем ты станешь? будет ли у тебя семья? увидишь ли ты своих детей? сможешь ли ты увидеть свой расцвет? станешь ли ты безымянной могилой?

[indent] и она уже не умеет быть кем-то еще кроме шиноби.

у сакуры за плечами четвертая мировая война шиноби, въевшийся в кожу больничный запах, огромная дыра в грудной клетке — она ведь там когда-то действительно была — и чудовищные мысли в голове. у нее белесая паутина из шрамов на белой спине, — не хочет от них избавляться по очень многим причинам, так как должна о многом не забыть, — несметное количество ошибок за плечами, сотни и тысячи спасенных жизней на окровавленных руках, а также и не один труп, перегоревшие и сгнившие чувства, что когда-то были очень важны для нее, — когда-то она называла это неправильное и больное безумие любовью, — а теперь лишь лежат перегноем где-то между ребер, а также еще и доказывающая ее чудовищную силу и умения — печать бьякуго на лбу. так много изменений. сакура лишь тяжело выдыхает. ей хватает всего лишь нескольких лет для того, чтобы после четвертой мировой войны шиноби вновь перестроить всю себя заново. девушка с цветочным именем осознанно ломает себе кости вновь, помня, что иначе такие тяжелые переломы будет уже не срастить. сакура становится похожей на саске. заметно? едва. дрожь зарождается в сердце и расползается — их общее прошлое рвет сакуру изнутри. девочка с цветочным именем добровольно идет на костер из черного пламени, думая, что от этого ей станет только легче. она выбирает для себя все то, что выбирать, как подумали бы все остальные, совершенно не стоило. уже не первый год прошел после возвращения саске, но сакура все еще не до конца способна оценить свое к нему отношение. стало легче? возможно. ведь теперь они больше не дети, смотрят друг на друга с толикой холодного интереса, так как не видели изменений другого за все эти годы, а после приходят к выводу о том, что и в тишине бывает спокойно. и успокаивает лишь то, что сердце больше не сбивается с ритма, когда спустя многие годы учиха вновь оказывается рядом. ритм спокойный. ровный. чистый. и у сакуры больше нет желания называть этого парня уже давно забытым, приторным и раздражающим «саске-кун». оно срывается с обветренных губ лишь из-за въевшейся под кожу привычки, а сама девушка расслабленно кивает ему головой. смущение? радость? потерянность? все это вместе с неловкостью проскользнуло лишь в тот самый первый раз, когда учиха осмелился и позволил себе к ней прикоснуться, касаясь пальцами уцелевший руки печати на ее лбу.

                                        им пришлось узнавать друг друга заново.
         но узнали ли? слишком мало времени. слишком много невысказанного.

сакуре уже чуть больше двадцати. и после первого ухода саске из деревни, который ознаменовал собой единение сакуры и ее внутренних демонов, — у каждого из них свои имена и привычки, — эта девушка приходит к одному неутешительному выводу. к какому именно? ей не стало легче. да, конечно, саске помог ей отомстить, — в девятнадцать лет она позволила своим чувствам взять верх над разумом, — вывел на нужный след, отошел в сторону, а она же целиком и полностью отдалась этому холодному и притягательному чувству мести, позволив себе упасть на самое дно агонизирующего мира где-то внутри нее самой, позволила себе выпустить наружу весь свой гнев, но только вот легче ей от этого так и не стало. три года уже прошло, а она все еще не может забыть, не может отпустить, а уж тем более двигаться дальше. почему? у сакуры на руках кровь. у сакуры в груди тягучая гниль, а в голове лишь сплошная и неконтролируемая истерика. от этого чувства вообще можно как-то избавиться? харуно не может найти ответа на этот вопрос. у нее не получается. и убойная доза седативных заглушает детский крик в ее подсознании всего лишь на какие-то жалкие пару часов. какой стала ее реальность теперь? болезненной. сакура все еще приходит на могилу к иоши, — того самого мальчика, что должен был прожить жизнь гораздо более долгую, а не умереть у нее на руках, истекая кровью, захлебываясь в собственном надрывном хрипе, прося вернуть его домой к родителям, — кладет на белые холодные плиты букет цветов, которые она всякий раз покупает в магазине у ино, а после, укутанная кладбищенским безмолвием, стоит возле могилы ребенка в течении часа. это ее вина. она поверила этому миру, поверила в слова о союзе и новом рассвете, а вместо этого получила лишь труп. сакура все еще себя не простила. сакура все еще не смирилась. она избегает встреч с двумя другими детьми, которые сейчас перешли под ответственность совершенно другого джонина, — для них так будет намного лучше, — а также харуно не смеет показываться на глаза и родителям иоши, встретившись с ними за эти три года всего лишь два раза, и в обоих случаях выдавив из себя лишь глухие и болезненные сожаления. сакуре тяжело далась эта потеря. тяжелее прочих. даже собственных родителей она хоронила с куда более спокойным и холодным рассудком, зная, что в той войне их сердца всегда бились лишь за нее одну, что они всегда любили ее. но если же говорить за этого мальчика, что изуродованным лежит под каменными плитами, то где-то в глубине души она все еще злится: на себя, на этот ублюдский мир, на дурацкие правила и их нарушения. да, конечно, сакура знает о том, что рано или поздно каждый из них должен проиграть, так как с этим ничего не поделаешь, но только вот жить с осознанием этого все еще трудно. психологические тренировки не помогают.

[indent] и злость не уходит.

каковы были последствия? после этого разорвавшего ей душу инцидента, когда один лишь учиха смог справиться с ее отчаянием и гневом, — правдивее было бы сказать о том, что он был одним единственным человеком, кто не испугался ее, кто не стал внушать сакуре что-то ложное и обнадеживающее, а лишь указал на правду, — харуно, сама того и не заметив, запомнила слишком многое из всего того, что он ей тогда говорил. в тот день — три года назад — сакура уловила даже мельчайшее изменение в его эмоциях и движениях, решив, что стать ему подобной тогда — это наилучший выход из всех возможных. и на протяжении двух лет она проживала каждое его слово заново. в конечном итоге сакура начинает на полном серьезе думать о том, что привязанности, какие-то чувства и лишние эмоции, которые и делают ее человеком, в конечном итоге лишь мешают выполнению миссии, отвлекают, застилают глаза непроницаемой поволокой, а после смыкаются на шее удушающей леской. это мешает жить. и она глушит в себе все то, что делает ее живой. зачем? когда ничего не чувствуешь — жить проще. когда в тебе нет сострадания — убивать легче. чувства делают нас уязвимыми. и их природа не так уж и важна. сакура не хотела быть уязвимой. не снова. не теперь. она больше этого не хочет. ведь если не задуматься об этом сейчас, то в конечном итоге все сведется к тому, что она попросту растратит себя, потеряет, выгорит, осыпаясь на землю обгоревшими лепестками вишни, а ее кости переломанными ветками хрустнут под чьим-то ботинком. сколько горя она сможет вынести? когда придет очередное время терять близких... справится ли она с этим вновь? харуно не хотела этого проверять. и впервые в жизни она больше не хочет слушать все эти ободряющие вещи наруто о том, что гребанная любовь, милосердие и доброта — это самое сильное оружие. полная чушь. все это бред. ведь все это не имеет никакого значения в тот самый момент, когда поставленная какой-то сволочью мина, в нагрузку еще и набитая осколочным мусором, который причиняет лишь еще большую боль, разрывает ребенка на части. и когда ино, мягко коснувшись плеча своей подруги и мазнув розовыми губами по бледной щеке, впервые говорит харуно о том, что что-то в ней изменилось, что она беспокоится за нее, что ей страшно наблюдать за ней, то сакура лишь отмахивается от блондинки с запахом роз. сакура не нуждается в чье-то помощи. сакуру воротит от неприкрытого беспокойства в этих глазах, — в ино осталось все еще слишком много того, что вызывало в ней теплый отклик, — а потому то единственное, что получает яманака в ответ: — «лучше займись собой». сай удостаивается такого же ответа, а также еще и грубого рывка харуно за куртку, которая предательски затрещала в чужих пальцах. у сакуры в сердце и в мыслях звенят раскаты грома, а в душе состояние, как после погрома. и она чувствует себя невыносимо глупо, когда вновь приходит к мысли о том, что все здесь ненавидит, а пресловутый альянс был лишь пылью в глаза. сакура вновь начинает ненавидеть себя за то, что так и не справилась с самой собой.

                   ей вернули чувства. но зачем? ведь в беспамятстве было намного лучше.
                                              в беспамятстве ей не было больно.

что ей нужно? в том-то и дело, что сакура этого не знает. да, конечно, она была благодарна всем тем людям, что буквально год назад не позволили ей морально себя уничтожить, когда едва не убила в себе все чувства, но легче ей не стало. и это ее не первая весна, а она все еще считает себя слабой. она считает себя слабой даже тогда, когда в ее руках с глухим треском ломаются чужие кости, а перебитая трахея выплевывает ей в лицо последнее в жизни этого человека ругательство; когда под ногами у нее месиво из земли, песка и камней, которое пошло трещинами и обратилось в пыль лишь от ее прикосновений; когда она в очередной раз вытаскивает из-за темной и холодной границы мертвого мира переломанную на части душу; когда хватает ртом воздух вопреки сломанным ребрам; когда продолжает жить несмотря ни на что, выползая на коленях из очередного топкого болота и отряхивая с острых плеч тот самый горячий и отчего-то пахнущий приближающейся грозой пепел, что всякий раз, словно саваном теплым, укутывает ее в свои объятия после того, как черное пламя слижет кожу у нее со скул. сакура может спасти кого угодно, бросая на алтарь чужой жизни и свою собственную, но при этом не может спасти саму себя. ее учили спасать других. ее учили жить ради других. иных установок не было. иначе она уже и не умеет. когда же в деревню возвращается учиха, то в сакуре словно бы что-то щелкает. вспышка. огни конохи начинают слепить, а заразительный смех подруг вызывает лишь раздражение. сакура знает о том, что саске в конохе и у нее на лице появляются тени, которые затем сменяет решительность. ее тянет поговорить с ним, так как именно он сможет молча выслушать, а также не станет внушать ей лживое чувство того, что все в этом мире хорошо. к тому же харуно всегда было известно то, что будь все действительно хорошо, а этот мир стал именно таким, каким его всегда хотел видеть узумаки, то саске бы не пропадал за пределами деревни, а его личное дело не было бы опечатано. все вокруг верят только в хорошее. все вокруг улыбаются. и впервые в жизни у сакуры это вызывает самый настоящий гнев, который она не знает куда можно выплеснуть. ведь и на миссии ее почему-то перестали отправлять, оставив работать в больнице. это все последствия ее нервного срыва два года назад, да? сакура чувствует себя обманутой, но молча продолжает работать, так как ничего больше у нее попросту нет. и лишь изредка она выбирается на ужин к подругам, которые тут же начинают свои разговоры о парнях и будущей жизни. а что же сакура? она о будущем не думает. да и на свидания не ходит. приглашали ее пару раз, но только вот она пять раз отказывалась, один раз сходила, но после этого лишь еше сильнее углубилась в работу. и ей нечего было ответить на вопросы подруг относительно учихи. а что учиха? и почему они спрашивают именно о нем? да, конечно, они пару раз поговорили, могли выносить присутствие друг друга, но больше сакуре и рассказывать не о чем. да и зачем? между ними ничего нет. и ее чувства... когда сакура пытается вспомнить о них, то почему-то чувствует лишь странный привкус затхлой воды на губах. и когда она вновь узнает о том, что саске вернулся, то больше всего ей хотелось бы сейчас с ним просто поговорить, так как где-то в глубине души она искренне верит в то, что он ее поймет. теперь поймет.

сакура хочет вырваться за пределы конохи. и она уже как-то говорила с какаши о том, что ей что-то мешает вновь стать прежней. чего-то не хватает. но чего именно? она не знает. лишь одно помогало — затяжные миссии. но ее и тех потом лишили, думая, что это пойдет ей на пользу. и, признаться честно, война из головы сакуры все еще не ушла. и вдыхая теплый ночной воздух, стоя возле ворот, она, как никогда прежде, не хочет идти домой. там пусто. там ничего нет. в нет нет даже и присутствия живого человека, так как она там практически и не живет, проводя все свое время в больнице, а после и ночуя там же; затем идет в открывшийся благодаря ей центр помощи детям, остается уже там и все идет по-новой. сакура не может вырваться из этого цикла. одна не сможет. когда вокруг холодеет воздух, то харуно открывает взгляд от собственных ботинок и смотрит на темный силуэт появившийся недалеко от себя. сакуре нравится замерзать. ей нравится, когда мороз по щекам, кусает скулы и заставляет делать хоть что-нибудь для того, чтобы вновь вернуть в окоченевшие мышцы тепло. холод может убить тебя, если ты сдашься, но и же заставляет тебя сделать пару шагов вперед, веря, что выживешь, как всегда до этого выживала.

[indent] — я пойду с тобой.

сакура отвечает ему спокойно, поднимая взгляд и абсолютно без преувеличенного интереса осматривая его фигуру. как часто за последние три года она думала о том, что они оба уже давно не дети, что изменились, а рядом с ним сакура уже мало что чувствует. нет того детского и наивного восхищения, которое было у нее в детстве. теперь она просто смотрит на учиху, осознавая, что он такой же искалеченный, как и она с наруто. седьмая команда сама же и изувечила. — знаешь... — она отталкивается от ворот к которым до этого прислонялась и выпрямляется. — ...раньше всегда ненавидела эти ворота. — причинами своей ненависти сакура делиться не спешит, но они у нее действительно есть. — у наруто уже был? если ты все-таки собрался уходить, а его еще не видел, то лучше вернись и поговори с ним. никогда не знаешь, когда вы снова увидитесь. — харуно делает пару уверенных и медленных шагов к выходу за ворота, но на саске все еще не смотрит. угадал? да, учиха, она идет с тобой. просто потому что ей это нужно. потому что она этого не хочет. не из-за тебя. из-за себя. — как ты живешь теперь со всем этим? как ты справился тогда с первой потерей итачи и... остальных? ведь... легче не становится. — у сакуры голос глухой и тяжелый. она никогда не задавала ему этот вопрос раньше. в детстве ей было неинтересно, а в голове не было ничего кроме ослепляющего чувства; она не спрашивала и после, когда спустя столько лет они начали разговаривать; она не спросила и после того как сама похоронила своих родителей, а также и после смерти ученика, когда выплеснула на учиху всю свою злость только потому, что он посмел подойти слишком близко, тогда когда все держались в стороне и попросту боялись; она никогда и ни о чем его не спрашивала, настолько сильно желая услышать ответ. и именно поэтому задает этот вопрос так внезапно.

[indent] — а знаешь... забудь. пойдем?

сакура стоит к нему спиной и замирает. чего ждет? немного одобрения. но при этом все равно чувствует его взгляд, что упирается ей куда-то между лопаток. невольно рука тянется к все-таки отросшим за это время волосам, которые она так и не отстригла, так как ей было откровенно наплевать на изменения в себе. времени не было. дурацкое чувство. навевает воспоминания. ей не нравится.

сакуре лишь действительно хочется уйти.
именно с ним. и прямо сейчас.